|
|
|
Магический мир объективного идеализма
Записала Ирина Беляева |
|
 Премия
«Роскон», присуждаемая писателями-фантастами своим
коллегам, выгодно отличается от большинства других
премий, лауреаты которых обычно выбираются
немногочисленным жюри. Мнение более чем двухсот человек
все-таки более объективно. На прошедшем в феврале в
Подмосковье Четвертом конвенте фантастов премию «Фантаст
года» (совместно с издательством ЭКСМО) получил Ник
Перумов. Присуждение премии практически совпало с
выходом его новой книги «Война мага. Миттельшпиль».
Приехать на вручение писатель не смог. Но благодаря
телемосту лауреат поделился своими мыслями с нашим
корреспондентом.
Ни одна моя книга не писалась настолько тяжело и
трудно, как «Война мага». Никогда еще в «отвалы» не
уходило столько текста. Никогда еще я не менял настолько
круто сюжет по ходу написания. Все это ужасно нервирует
и замедляет работу. В какой-то момент наступил кризис. Я
с огромным трудом выжимал из себя по несколько строчек в
день. Ткань повествования стала расползаться, заранее
придуманные сюжетные ходы разваливались, ситуации
казались нелепыми. Пришлось сделать перерыв, дописать
другую повесть, и лишь потом работа над «Миттельшпилем»
пошла.
Если перефразировать всеми цитируемую фразу, то
можно сказать, что все фантасты вышли из шинели
Стругацких. Хотя «шинель Стругацких» – весьма емкое
понятие. Действительно, практически все ныне пищущие и
печатающиеся в жанре фантастики в 70–80-е читали их.
Конечно, не только, но Стругацкие были флагманами «новой
фантастики», они едва ли не первые дерзнули писать не о
телеуправляемых тракторах и кознях злых буржуинов, а о
людях – «обычных людях в необычных обстоятельствах». И
вот именно эти «необычные обстоятельства» и определяют,
в какую сторону «направляется» фантаст. Кто-то строит
строго научные модели возможного будущего и шарахается
от магии, как от чумы. Кто-то, напротив, создает
совершенно невероятные и невозможные со строго научной
точки зрения миры, но, поскольку там нет сакраментальных
«эльфов, гномов и драконов», подобное считается научной
фантастикой. Хотя, повторяю, науки там ни на грош. Мне
лично всегда не хватало в советской (да и зарубежной
переводной) фантастике 70-х ощущения сказки, отрыва от
реальности, противопоставления человека и
надчеловеческих, божественных сил. Оставался не
востребован, с моей точки зрения, богатейший потенциал
легенды и мифа, а ведь именно этот язык первым изобрело
человечество для отображения волновавших поколения
моральных дилемм. Я вначале пытался подражать Станиславу
Лему и тем же Стругацким. Пока не попробовал «на вкус»
фэнтези и не понял – это мое! Здесь автор ничем не
скован, кроме поставленных им самим условий.
Мне нравятся истории с подробностями и
продолжениями. Я люблю, чтобы был как следует
проработанный мир, герои и события. Чтобы мир был не
просто сценой в лаконично-шекспировском стиле, а
настоящим миром, с историей, панорамами и всем прочим,
что полагается миру. Когда все начинает
концентрироваться вокруг так называемой идеи книги (то
есть двух-трех фраз притчевого характера), мне это не
нравится. Если весь «смысл» можно вложить в две строчки,
зачем писать целую книгу? Обойдемся цитатниками, как у
Председателя Мао, или сборниками афоризмов. Мне нравится
погружаться в мир, а если это не соответствует
каким-нибудь строгим канонам литературоведения, что ж, я
пишу не для канонов, а в первую очередь для собственного
удовольствия.
Правильнее называть мои книги литературными
сказками. Фэнтези – нелепая калька с английского
термина, которую, есть грех, я и сам частенько
употребляю. Здесь мы вновь упираемся в то, что еще с XIX
века литература в России, к сожалению, воспринималась
исключительно в аспекте «борьбы за народ», спасибо
товарищу Белинскому за наше счастливое детство. И хотя
Пушкин создал «Руслана и Людмилу», а Гоголь – «Вечера на
хуторе...», общего жанрового названия для них так и не
появилось. Добролюбовы и Писаревы были больше заняты
написанием нравоучений авторам да критикой «отсутствия
общественного содержания». Вред, нанесенный этими
товарищами, огромен. В Англии развивалась и крепла
традиция литературной сказки (лорд Дансени, например),
ничуть не мешая критическому реализму Диккенса, к
примеру. Наша русская нетерпимость привела к тому, что
из фантастики века девятнадцатого мы можем вспомнить
разве что Афиногенова, «Жар-птицу». Да юношескую поэму
Некрасова «Баба-яга». Было, разумеется, и еще, но сейчас
это известно только специалистам. А потом традиция и
вовсе прервалась. На долгие десятилетия литературная
сказка стала средством «воспитания подрастающего
поколения в духе передового советского искусства». И там
тоже появлялись шедевры, но они целиком и полностью
прописались в нише детской литературы и не были
востребованы более старшими читателями. Таким образом,
когда пала цензура и стало возможно печатать все, что
угодно, у нас не оказалось своего русского термина для
романа, повествующего о другой реальности, построенной
на принципах объективного идеализма (определение
Святослава Логинова). Есть разве что неуклюжий мутант
«роман-сказка», но слово «сказка» в русском языке имеет
совершенно иное значение. Не называют же «Властелина
Колец» сказкой»!..
Авторов, пишущих фэнтези, в чем только не
обвиняют. В мой адрес уже было столько выпадов, что я
как-то стал забывать их классифицировать. Звучат упреки
в пропаганде насилия. В «отрыве от реальности», в том,
что фэнтези – «удел эскапистов»... И хотя говорится, что
брань на вороту не виснет и что собака лает, но караван
идет, скажу все-таки: показ насилия как такового никогда
не входил в задачу тех, кто пишет фэнтези (если уж
пользоваться этим неуклюжим термином). Более того, этот
жанр основан на «справедливости Силы». В народных
сказках великая сила практически всегда была связана с
праведностью, с правотой героя. Илья Муромец в былинах
сокрушает вражьи рати в огромных количествах, покрывая
все поле мертвыми телами, однако народные сказки в
пропаганде насилия никто почему-то не упрекает...
Нельзя сказать, что я сохранял абсолютную верность
жанру все эти годы; эксперименты не обошли и меня. Еще в
середине 90-х я старался «скрестить» литературную сказку
с «научной» фантастикой – получилась дилогия «Техномагия».
Пробовал и в 2001 году – результатом стал роман «Череп
на рукаве», тепло встреченный читающей публикой. Сейчас,
как я говорил, идет работа над завершающей частью
дилогии. Но при всем при этом должен сказать, что в
жанрах, отличных от фэнтези, я решаю какие-то
специфические писательские задачи, скажем, исследую
интересующую меня конкретную альтернативную реальность и
поведение людей в ней; в фэнтези же я просто живу. Для
меня это самый естественный язык выражения. Ясный и
емкий. |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
