|
-
Разве
ты раб Меча, Всеслав-ведун? - вдруг в
упор спросила Соня. - Легенда... или
быль... хороша, слов нет, но разве ты
раб Меча? Разве ты не можешь взять
его САМ? Разве лишится он от этого
своей Силы?
Она била безжалостно и в самую
точку. Нет, не зря носила девчонка
знак Черного Перуна, не зря...
Ничто не ново под луной,
случилось так,
что я воспользовался
Силой меча, когда он сам не рвался в
бой и не жалею об этом, но второго
раза не будет.
В ту, поистине лихую годину, на
землю Русскую пришел страшный враг.
Подобно легендарному Змею Горынычу
он сметал со своего пути
разрозненные армии князей и сжигал
дотла города и села. Первыми
чудовищный удар приняли на себя
рязанцы. Я же в то время был в
Чернигове вместе с князем Ингварем
Ингваревичем.
…..
-
Беда
боярин! Беда!!!
Разговор
с Радомиром - старшим
витязем в дружине безжалостно
прервали, я взглянул на
ворвавшегося в покои. Человек с
почерневшим от усталости лицом,
оказался Кожемякой, челядинцем из
моего дома в Рязани.
-
Сказывай
– коротко бросил я, а предчувствие
чего-то страшного сдавило сердце.
-
Враг,
степняки несметными полчищами
подступили к Рязани!
-
Какие
степняки зимой, в уме ли ты ?!
-
Невесть
откуда они взялись, называются
татарами, вождь их хан Бату.
-
А что
князья со своими дружинами? -
кулаки сжались сами по себе.
-
Пали в
битве, – опустил голову Кожемяка и
глухо продолжил - великий князь Юрий
Ингваревич, брат его князь Давыд
Ингваревич Муромский, брат его
князь Глеб Ингваревич Коломенский,
брат их Всеволод Пронский и многие
князья местные, и воеводы крепкие, и
воинство. Все равно умерли и единую
чашу смертную испили. Ни один из них
не повернул назад, но все вместе
полегли мертвые.
Мы
с Радомиром изумленно
переглянулись, поистине страшен
враг, которому под силу уничтожить,
отнюдь неслабое войско рязанского
князя подчистую! Последний раз
подобное было более десятка лет
назад, когда пришлые кочевники,
которых вроде тоже звали татарами,
разгромили объединенные силы
князей у Калки.
-
Князь
великий Георгий Всеволодович
Владимирский, тоже погиб?
-
Никто
не поддержал рязанских князей, –
горестно вздохнул Кожемяка - Князь
великий Георгий Всеволодович
Владимирский и сам не пошел, и
помощи не послал. Пронск, град Бел, и
Ижеславец разорили татары до
основания и всех людей побили без
милосердия. Рассказывают: текла
кровь там, как река сильная. Теперь
осадили Рязань. Послам ихним, что
потребовали покорности и одну
десятую часть "во всем",
воевода ответил "Если нас всех не
будет, то все ваше будет".
Повисло
молчание, даже яркий солнечный свет,
пробивавшийся сквозь оконца, померк,
словно от ужаса, погрузив комнату в
зловещий полумрак. Так ответить
могли, только если решили - пробил
последний час, не
будет никаких откупов, бой пойдет
насмерть, до последнего человека в
городе.
-
Радомир,
собирай дружину, выступаем.
….
Мороз
обжигал лицо, но я не обращал на это
внимания. Безжалостно гнал коня по
бескрайним заснеженным русским
просторам, боясь не успеть. Со мной
дружина – сотня испытанных бойцов,
у многих в Рязани остались семьи.
Чтобы быстрее добраться до
осажденного города, шли о двуконь.
Когда показалось первое сельцо
рязанского княжества, захолонуло
сердце. Пусто. Ни единой живой души,
дома сожжены и следы: здесь прошли
конные, много конных. На ветру
тоскливо скрипела, словно оплакивая
хозяев, чудом уцелевшая, дверь в
воротах. Разум говорил - ты опоздал,
а в душе все еще теплилась надежда.
Город хорошо укреплен, а то, что село
сожгли, ничего не значит - это просто
мародеры.
Напрасные
чаяния. Когда я увидел Рязань,
показалось, что схожу с ума. Там, где
еще недавно стоял богатый,
многолюдный город - лишь пепелище и
трупы.
-
Любава…
- вырвался сдавленный крик, в глазах
потемнело.
Враг
не пожалел ничего, даже церкви
стояли сожженными, их белокаменные
стены изменили свой цвет, как будто
в знак скорби по погибшим людям,
став темными от копоти пожарищ.
Осторожно пробираясь через мертвый
город, я понял - его не восстановят.
Никогда. Слишком большое зло
сотворили здесь, не скоро земля
забудет предсмертные муки погибших,
принявших жестокую смерть,
сгоревших живьем,
утопленных, посеченных саблями.
Беззащитные старики, женщины, дети,
и уж вовсе ни в чем неповинные
младенцы, все они лежали,
припорошенные снегом, брошенные на
поживу воронью. Тени умерших
взывали живых к мести.
Наконец
мы добрались туда, где стоял мой дом.
Только пепел и обгоревшие тела.
Среди них были и детские. Природа
наделила меня странными силами,
непонятными ни мне, ни окружающим.
Вот и сейчас я стоял у останков моих
любимых, а видел то, что происходило
ранее, словно наяву.
Ворвавшиеся
в город с нескольких сторон разом,
подобно темным волнам,
растекавшимся по улицам, сыны
степей были малорослы, с плоскими
безбородыми лицами и маленькими
глазами. В кольчугах или кожаных
латах, в островерхих шлемах,
вооруженные кривыми саблями,
пиками, секирами, палицами и луками.
Они деловито сновали по
побежденному городу, убивая
оставшихся жителей и грабя. Никто и
ничто не вызывало в них жалости,
будь то старик, женщина или младенец
- все равно падали мертвыми под
ударами безжалостных сабель.
Подошел черед и моего дома. Десятка
три плосколицых ворвались во двор,
где их встретили бесстрашные стражи
- русские волкодавы. Они не
считались с числом врага, защищая
дом, стремясь выполнить последнюю в
своей жизни задачу - найти горло
противника и вцепится мертвой
хваткой, не обращая внимания на
сыплющиеся со всех сторон жестокие
удары. Свой долг псы выполнили с
честью: ни один так и не разжал
челюстей, даже будучи мертвым,
изрубленным в куски. Четверо
степняков больше никогда не будут
топтать русскую землю, но
оставшиеся, не обращая внимания на
потери, ринулись дальше. Первый же,
кто ворвался в заветную дверь дома,
взвыл и упал мертвым. Старый Чурило -
дружинник еще моего отца, державший
меня на руках, когда я был младенцем,
учивший бою всю мою дружину, - встал
на пути у ворогов. В молодости он
обладал поистине богатырской силой,
на мечах с ним немногие могли
потягаться даже из княжеской
дружины, но в последнее время
семидесятилетний витязь очень
сильно сдал - годы брали свое.
Любимым занятием Чурилы, в
последнее время, стало сиденье у
печи. Но вот пробил смертный час, и
старый воин взял в руки оружие.
Опытный боец, вооруженный копьем и
щитом, он занял выгодную позицию,
возле входа, где враг не мог
задавить его числом, поймать
арканом. Глаза старого витязя
грозно сверкали в предвкушении
последней схватки. Кочевники,
увидев, что им противостоит всего
лишь старик, навалились вновь и
потеряли троих. Копьем Чурило
владел, что твоя вышивальщица
иголкой, правда, он тоже получил
рану, когда удачливый лучник,
выстрелив через спины товарищей,
попал в правое плечо. Рука, в которой
было копьё, повисла плетью - теперь
он легкая добыча. Чурило отбросил
бесполезный щит и выхватил
засапожный нож, надеясь прихватить
с собой еще одного супостата..
-
Ну что
же вы, поганцы, идите сюда! – недобро
усмехнулся он.
Шумная
толпа врагов заполнила коридор, и…
тут произошло то, чего никто не
ожидал, даже я, никогда ни до, ни
после не слышал о таком. На пути у
вторгшихся возникло небольшое, по
колено обычному человеку мохнатое
существо. В народе этих
представителей малого народа зовут
домовыми. Если домовой любит хозяев,
то помогает по хозяйству, ну а если
нет, то вас ждет куча мелких и не
очень пакостей. Наш домовой, хотя и
любил мою семью, следил за домом, но
при этом непрестанно ворчал и
жаловался – дескать, все не так, не
по уставам предков. За это его
прозвали Ворчуном. Лишь только с
Чурилой он любил посидеть у печи,
повспоминать старые времена. Теперь
видя, что друг и дом в опасности,
Ворчун презрел обычаи своего народа
- не вмешиваться в дела людей, встав
на защиту дома. Взмах мохнатой лапки,
и копье, выпавшее из руки Чурилы,
само взвилось в воздух, вонзившись в
грудь одного из пришельцев.
Степняки оторопели, увидев Ворчуна
и что-то завопив на своем языке,
бросились прочь. Наверняка подумали,
что это демон.
….
-
Спасибо,
друже, – Чурило, оперевшись спиной о
стену, со стоном опустился на пол. Из
раны безостановочно шла кровь,
унося последние силы.
Ворчун
что-то быстро протараторил.
-
Нет,
не беспокойся за меня, я немало
пожил и умираю с честью. –
Воин закашлялся –
что это? Дым? Они подожгли дом!
Прошу тебя - защити Любаву и детей.
Домовой
задумчиво посмотрел на умирающего,
а затем, приняв решение, поклонился
и исчез.
Татары,
больше не пытаясь войти в этот
проклятый дом, просто подожгли его с
нескольких сторон, и из луков
расстреливали любое существо,
вырывавшееся из обреченного дома,
будь то человек или кошка.
Чурило
то впадал в забытье, то приходил в
себя. Огонь уже подбирался к воину,
когда он очнулся в очередной раз.
-
Нет, я
не сгорю, не дождетесь поганцы! –
Собрав последние силы, богатырь с
трудом поднялся и направился к
выходу.
Дверь
отворилась, объятый пламенем Чурило
со страшным криком выбрался во двор.
Кочевники тут же утыкали его
стрелами, но он, практически мертвый,
продолжал идти на них. Этого
степняки не выдержали и в панике
бросились прочь. Гордый витязь умер
стоя, непобежденным.
Страшным факелом он догорал посреди
двора, и татары не посмели больше
сунуться туда.
Тем
временем для домочадцев дом
превратился в огромный
погребальный костер. Любава сидела,
обняв детей, которые потеряли
сознание, надышавшись дымом. Когда
огонь добрался до ее покоев, живых
там уже не было. В бушующем море
пламени, осталось лишь одно
существо, сражающееся в безнадежном
бою. Домовой Ворчун верный данному
слову боролся до конца, пытаясь
унять пожар. Встав на защиту дома, он
оказался уязвим как обычный человек,
пламя обжигало его; в конце концов,
всепожирающий огонь поглотил
маленькое тельце.
….
-
Всеслав…
Всеслав… Всеслав…
Так
меня звали только витязи из моей
дружины – братья во Перуне, в миру я
был известен под другим именем.
Словно вынырнув из глубокого
темного омута, я очнулся. Рядом
сидел Радомир, а я лежал на земле,
равнодушные облака лениво плыли по
небу. Для кого-то жизнь продолжалась,
но не для меня. Воспоминания
нахлынули тяжелой, горькой волной, я
застонал и прикрыл глаза.
-
Всеслав,
– встревожено позвал Радомир.
Когда
я открыл глаза, он отшатнулся,
столько боли и ненависти было у меня
во взгляде.
-
Собирай
воинов, похороним павших,– сказал я
глухо.
Всех
жителей города похоронить было не в
наших силах, поэтому предали земле
только свои семьи. Когда со скорбным
делом было покончено, я собрал
дружину.
-
Други
мои, враг убил не только моих родных,
он убил меня. Но напоследок я хочу
почествовать хана татарского
и налить полные чаши смертные
ему и его войску.
Короткая
речь, но сейчас многословие было
излишним, боль потери, каленым
железом жгущая меня изнутри,
требовала выхода.
-
Мы с
тобой, Всеслав, – ответил за всех
Радомир, а остальные одобрительно
загудели, – не только у тебя была
семья.
Я
кивнул, положил руку на рукоять Меча,
и почувствовал, что он тоже
гневается на пришельцев, но в бой не
рвется, как будто говоря – погоди,
еще не время, главный бой впереди.
«Ужели
ты не поможешь Русский меч, в бою с
лютым ворогом?»
«Помогу,
но это не главный бой»
«Вот
и хорошо, что поможешь!»
Тогда
не было сил прислушиваться к
сомнениям Меча, внутри пылала
только одна страсть – отомстить за
близких.
Не
все погибли в осажденном городе,
немногие счастливцы перед осадой
оказались вне стен города, и теперь,
оплакав павших, они присоединились
ко мне. Нехитро вооруженные, кто
топором, кто рогатиной или копьем
они жаждали мести. Всего вместе с
моей дружиной набралось тысяча
семьсот человек. Ненависть
придавала нам сил, словно на крыльях
мы устремились в погоню. Идти по
следу завоевателей оказалось
несложно, сожженные села служили
нам отчетливыми следами.
Мы
нагнали степняков в земле
суздальской, где они расположились
станом. Казалось, небо обрушится от
наших яростных боевых кличей, когда
мы атаковали врага. Белое снежное
покрывало, уже истерзанное тысячами
конских копыт, щедро окропилось
горячей человеческой кровью.
…...
Удар
- очередной враг перерублен пополам,
хлещет алая кровь, вываливаются
внутренности и останки того, кто
недавно был удачливым завоевателем,
падают на землю, но моя ненависть
ненасытна. Я врубаюсь в самую гущу
врагов, раздавая удары направо и
налево, оставляю за собой горы
поверженных степняков. Никто и
ничто не может меня остановить
сегодня. Верные дружинники
держаться рядом, ограждая от
подлого удара в спину.
Разношерстное войско, наспех
набранное из уцелевших рязанцев,
худо вооруженное, дралось
героически. После первого
неожиданного удара, когда
растерявшиеся татары дрогнули и
побежали (верно решили, что мертвые
рязанцы восстали и мстят за
поругание земли своей), многие
ополченцы наконец разжились
хорошим оружием – саблями, пиками,
секирами. В какой-то момент мне
показалось, что свершится небывалое
- горстка храбрецов, сумеет обратить
в бегство огромную армию
завоевателей, но хан Бату был не
чета Мамаю. Появившись на поле боя
со своими отборными воинами, он
сумел вдохновить малодушных. С
этого момента удача отвернулась от
нас, осталось лишь подороже
продать свои жизни. Монголы в
очередной раз подтвердили
репутацию великолепных лучников:
практически бездоспешное войско
ополченцев таяло буквально на
глазах. Ни один из них не дрогнул,
мужчины принимали смерть, как
подобает воинам, защищающим
родную землю, сражаясь до конца.
Некоторые даже пронзенные одной или
двумя стрелами, успевали сразить
напоследок противника. Моя дружина,
имевшая отличные доспехи (слава
кузнецу Добрыне, чьё искусство
послужило нам, и после смерти
мастера) потерь от лучников почти не
несла, только изредка удачливый
стрелок, попадал в лицо, и
витязь падал с коня…
Этого
монгола я заметил издали, по меркам
низкорослых степняков настоящий
гигант, широкий в плечах, в
великолепных доспехах. Он
устремился ко мне с копьем.
Последовал страшный удар, левое
плечо полыхнуло болью - копьё
пробило щит. С трудом удержавшись на
коне, я попотчевал его по-свойски,
разрубив надвое до седла. Левая рука
безжизненно повисла, но я не обращал
на это внимания - в гуще вражеских
всадников увидев хана Бату, стал
пробиваться туда. Русский Меч рубил
одинаково легко все: и плоть, и
железные доспехи. До хана осталось
совсем недалеко, казалось еще одно
усилие и… но тут ярость атакующих
столкнулась с беззаветной
преданностью и бесстрашием
защищавшихся. Телохранители Бату,
все как один отличные воины
бестрепетно умирали за своего хана.
Неся огромные потери, меняя десять
за одного, они остановили нас. К тому
времени ополченцы уже все полегли, а
от дружины осталось меньше двух
десятков. Враги окружили со всех
сторон. Один за другим погибали мои
братья во Перуне, те, кто принес
клятву перед богом дружины защищать
меня до последней капли крови. Все
как один сдержали своё слово.
Последним пал Радомир, пронзенный
вражеским копьём. Я остался один, на
кургане из мертвых тел друзей и
врагов. Силы покидали моё
израненное тело, глаза застила
красная пелена, а вокруг, насколько
хватало взгляда, колыхалось темное
море вражьих воинов; и все же - это
они боялись меня. Все попытки
захвата в плен кончились ничем, я
рубил змеи арканов, летевшие со всех
сторон, и не один хвастливый
богатырь сложил голову у моих ног.
Все красноречие толмачей,
предлагавших сдаться, разбилось о
моё гордое молчание, и тогда хан
отдал приказ. Последнее, что я
увидел - тысячи стрел затмивших небо…
….
Тело
Евпатия Коловрата отдали пяти
раненным ополченцам. Они похоронили
его вместе с Русским Мечом.
….
Теперь
я понимаю, что Меч был прав. Да,
подвиг Евпатия многие годы
вдохновлял русских людей на новые
подвиги в борьбе с монголо-татарским
игом, но кто знает, как повернулась
бы история, присоединись я к
ратникам суздальского князя Юрия.
Возможно, не было бы ига, и многие
русские остались живы. Поэтому, во
второй раз, я не возьму Меч без его
воли, но разве Соня поймет меня?
Горькие уроки преподала мне судьба,
но свой разум не вложишь в чужую
голову.
Девушка
ждала, нужно что-то сказать.
-
Нет, я не раб Меча, - ответил я. - Его
можно взять, как обычное оружие... и
он не откажет в помощи.
|
