|
Медленно,
очень медленно, сознание
возвращалось в истерзанное тело.
Вместе с ним возвращалась и боль –
сознание почти всегда связано с
болью, боль приносит само понимание
бренности своего существования,
сама мысль о смерти, даже если ты
искренне веришь в Спасителя. Даже
если ты принадлежишь к Священной
Инквизиции и тебе заранее уготовано
место одесную Его престола. Даже
если тебя зовут Этлау…
Человек
застонал. Кто знает, от боли
телесной или душевной?
-
Если я умер, я не должен
чувствовать боли! - голос прозвучал
одновременно вопросительно и
требовательно. Потом
прорезались удивление и страх, -
Где я?
Этлау
огляделся. Ночное небо, густо
усыпанное звёздами. Восходящая луна,
протянувшая светлый луч-дорожку к
ногам инквизитора. И колоссальное
каменное кресло в нескольких шагах
от него. Этлау посмотрел на сидящего
в кресле и вновь застонал. Множество
источников повествовало о жизни и
смерти Спасителя, во многом они
расходились, но в одном были
единодушны всегда. Этлау знал их
наизусть – обязывал сан, и слова
пришли сами собой – «нестарый
человек с осанкой властителя и
воина, в белой тунике и плаще с
кровавым подбоем…», человек,
который вынес роковой приговор,
человек, сидящий перед отцом-инквизитором…
-
Ты, - прохрипел Этлау. Этого
человека он ненавидел. Ненавидел,
как только мог ненавидеть верный
сын Святой Матери. Он шагнул вперёд.
Руки сами собой сжались в кулаки…
Сидящий
открыл глаза и Этлау отшатнулся.
Нечеловеческая боль и горечь утраты,
жестокие страдания души и тела –
отец-инквизитор, казалось, читал
открытую книгу. Книгу горя и боли.
-
Ты хочешь убить меня? Ты не
сможешь этого сделать, хотя, право
же, я был бы не против. К сожалению,
ты не в силах меня освободить.… Даже
ОН - не в силах…
-
Ты лжёшь! - Этлау задохнулся
от гнева. – ОН велик и всесилен, он…,
он – это всё!
-
Ты не знал его, - последовал
ответ. – А я знал, говорил с ним. Мы
могли бы стать друзьями…, если бы не…
судьба…
Этлау хотел
возразить, но его прервали. Голос,
казалось, исходил с самого неба. Он
был исполнен силы, такой силы, что
отец-инквизитор упал на колени.
Только одно могло так повлиять на
бесстрашного инквизитора – он
понял, кто обращается к нему.
-
Сыне! Восстань! («… и виждь, и
внемли…», почему-то некстати
мелькнуло в голове…) Исполнись
силой Моей и волей Моей! Ибо мир,
возлюбленный Мной, населённый
любимыми чадами Моими, на грани
гибели! Прими же силу Мою и
возвращайся в мир, дабы десницей
своей покарать того, кто одним
существованием своим грозит миру,
того, кого ты знаешь, как Неясыть,
кого Я знаю, как Разрушителя!
Голос
умолк. Этлау вскочил на ноги. Сорвав
с шеи нательный знак Спасителя,
устремил его в небо. Обычный
деревянный крест, сейчас он ярко
сиял ослепительно белым светом.
Отец-инквизитор чувствовал, как
тело и душу его переполняет сила. Да,
он покажет всем еретикам, покажет
Западной Тьме и её мерзкому
порождению – Разрушителю, ЧТО может
сила Спасителя! Он спасёт мир!
-
Пусть свершится неправедное,
но спасётся мир! -
отец Этлау возвращался в Эвиал,
его ждала тяжёлая задача; а на его
месте спустя некоторое время
появился человек в холщовом хитоне
и деревянных сандалиях,
темноволосый и темнобородый, при
виде которого глаза сидящего в
кресле засветились радостью.
-
Здравствуй, игемон, -
проговорил пришелец, - ты давно ждал
меня, и вот я здесь. Наконец мы можем
поговорить…
-
И тебе привет, философ, -
сказал тот, кого назвали игемоном,
- отрадно мне видеть тебя, хотя,
признаться, слышать было не так
приятно.
-
Слышать меня? – удивился
второй, - но мои слова «здравствуй,
игемон!» были первыми с момента
нашей последней встречи!
-
Тогда кто же…, начал было
игемон.… И осёкся, глядя на
недоумевающего собеседника.
Действительно, кто?
|
